Точка опоры

Пролог. Пятый угол

Человеку нужен горизонт. На Земле он есть всегда — даже в городе, даже в лесу ты знаешь, что где-то там, за домами или деревьями, небо встречается с землей. На Луне горизонта нет. Ты всегда стоишь в центре идеально круглой чаши, и звезды висят над тобой, никогда не мигая.

Я прожил здесь тридцать пять лет и не привык.

Меня зовут Михаил Ветров. Мне шестьдесят семь. Когда-то я был инженером систем жизнеобеспечения, молодым специалистом, выигравшим лотерею — желающих лететь на «Архимед-1» оказалось больше, чем мест. Теперь я старик, который чинит всё, что ломается, и рассказывает детям сказки о синем небе.

Детям... Впрочем, обо всем по порядку.

---

Часть первая. День, когда упало небо

День 673. 08:14 по времени станции

Я сидел в своем закутке возле реактора, проверяя показатели теплообменников. В наушниках играл Цой — перед полетом я скачал тысячу песен, думая, что их хватит на всю командировку. Песни кончились на второй год, но Цой почему-то не надоедал. «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать...»

— Связь через семь минут, — голос в динамике был привычным, как стук сердца.

Я отложил планшет и пошел в «Купол».

Они уже собирались. Я знал каждого так, как знаешь только людей, с которыми живешь в консервной банке посреди пустоты.

Эльза Ларсен сидела во главе стола. Пятьдесят лет, командир. Хирург, мать-одиночка — на Земле у нее осталась взрослая дочь, с которой они не общались десять лет. Эльза никогда не говорила об этом, но иногда по ночам я слышал, как она плачет в своей каюте. В такие минуты я включал Цоя громче. Сейчас она поправляла воротник формы — жест, который я видел тысячу раз. «Командир должен выглядеть опрятно», — говорила она. Даже здесь, где некому смотреть.

Ли Чен возилась с настройками антенны. Тридцать два, биолог из Сингапура. Она улыбалась так, что даже в мертвом свете ламп становилось тепло. Вчера я застал ее в оранжерее — она разговаривала с помидорами. «Не стесняйся, — сказала она, заметив меня. — Они любят, когда с ними говорят. Проверено». Я тогда подумал, что из нее получится хорошая мать.

Марк Шмидт уже сидел за своим терминалом, лохматый, рассеянный. Сорок пять, астрофизик из Берлина. На его планшете стояла заставка — девочка и мальчик на фоне Бранденбургских ворот. Он мог часами рассказывать о спектральном анализе, но если спросить о детях — замолкал и смотрел в одну точку. Три года назад, когда мы только познакомились, он показал мне шрам на колене: «Свалился с мотоцикла, когда учил дочку кататься. Хороший был день».

Чан Вэй молча пил чай, глядя в одну точку. Тридцать восемь, физик-теоретик из Пекина. Самый молчаливый из нас. Я знал о нем меньше всех — только что он рос в деревне у рисовых полей и что его мать умерла, когда он сдавал экзамены в университет. Ему не дали попрощаться. «Экзамены важнее», — сказал тогда преподаватель. Чан никогда не комментировал эту историю, но после того, как я ее услышал, я стал понимать его молчание.

Хиро Танака что-то быстро печатал на планшете. Двадцать пять, электрик, самый молодой. Он прилетел с тысячью фотографий Токио и каждую ночь рассматривал их перед сном. «Смотрите, это мой район, — показывал он мне в первую неделю. — Здесь я покупал онигири после школы. А здесь мы с сестрой кормили голубей». Сейчас он уже не показывал фотографии. Просто смотрел.

Я сел на свое место. Иван и Анна Волковы должны были подойти с минуты на минуту.

— ЦУП на связи, — объявила Ли. — Качество сигнала отличное.

На экране появилось лицо Сергея Ивановича, нашего координатора из Королева. Он улыбался, но улыбка была натянутой, а под глазами залегли тени — таких теней я не видел у него никогда.

Вошли Волковы. Иван — крупный, бородатый, сорок четыре, пилот. Анна — тихая, преданная, на четыре года моложе. Она всегда смотрела на мужа с такой любовью, что мне становилось немного больно. Вчера я видел, как они сидели в обнимку в обсервационном отсеке и смотрели на Землю. Иван что-то шептал ей на ухо, и она смеялась — тихо, счастливо.

— Ребята, — Сергей Иванович начал без предисловий. — У нас чрезвычайная ситуация. Обнаружен объект. Диаметр, по уточненным данным, около двенадцати километров. Траектория — столкновение с Землей. Время до удара — примерно двадцать семь часов.

В «Куполе» стало тихо. Абсолютно тихо — только гудели вентиляторы.

Я посмотрел на остальных. Эльза побелела, но сидела прямо, как на допросе. Ли замерла с рукой на антенне. Марк перестал дышать — я видел, как остановилась его грудь. Чан поставил чашку на стол очень медленно, стараясь не пролить ни капли.

— Это... — Хиро сглотнул. — Это шутка?

— Хиро, замолчи, — оборвала Эльза. Не жестко — устало. — Сергей Иванович, подтвердите данные.

— Подтверждаю. Мы уводим людей в бункеры, но... вы понимаете. Двенадцать километров. Даже если упадет в океан, цунами сметет все побережья. Пыль поднимется на годы. Вы — последняя надежда.

Сергей Иванович диктовал коды, частоты, координаты складов. Я записывал, но мысли были не здесь. Мама. Воронеж. Пятый этаж, лифт не работает, она с трудом поднимается пешком. Восемьдесят три года. В прошлом сеансе связи она сказала: «Мишенька, я такую рассаду помидоров вырастила — закачаешься. Приедешь — попробуешь».

— ...и последнее, — голос Сергея Ивановича сел. — Не пытайтесь лететь сейчас. Ждите. Наблюдайте. Через несколько лет, когда пыль осядет — тогда и решайте.

Экран погас.

Иван встал. Лицо его было каменным.

— Я должен лететь.

— Сядь, — сказала Эльза.

— Там люди! Мои родители! Твоя дочь!

— Я знаю, — Эльза посмотрела на него. — Я знаю, Иван. Но если ты полетишь сейчас, ты просто разобьешься. Сергей прав. Надо ждать.

Иван сел. Анна взяла его за руку.

— Двадцать семь часов, — сказал Марк. — Я попробую захватить момент удара в телескоп.

— Зачем? — тихо спросила Ли.

— Чтобы знать. Чтобы видеть.

---

Мы не спали эти двадцать семь часов.

Смотрели на Землю. Она висела в иллюминаторе — спокойная, голубая, родная. На ночной стороне горели огни городов.

— Токио, — прошептал Хиро. — Там мои родители. Сестра. У сестры должен был родиться ребенок в следующем месяце. Она хотела назвать Сакура, если девочка.

— Берлин, — сказал Марк. — Там дети. Клара и Макс. Кларе уже двенадцать, она присылала рисунки. Максу восемь, он хотел стать космонавтом.

— Воронеж, — я сглотнул. — Мама. Она обещала научить меня солить помидоры по своему рецепту. Я всё откладывал.

— Стокгольм, — Эльза взяла меня за руку. — У меня там дочь. Двадцать восемь лет. Не разговаривали десять лет. Глупо, да? Уже не помню, из-за чего. Она вышла замуж, я не приехала на свадьбу. Думала, успею помириться.

Чан молчал. Он смотрел на Пекин.

— У меня там никого, — сказал он вдруг. — Мать умерла, пока я сдавал экзамены. Отец ушел раньше. Я думал, мне нечего терять. А теперь смотрю на этот город и понимаю — там каждый фонарь помню. Каждую улицу.

Иван обнял Анну. Она уткнулась лицом ему в плечо.

Удар произошел в 04:33.

Мы не увидели вспышки — она была на обратной стороне. Но приборы зашкалило. Телескоп Марка показал, как край планеты вдруг вспух, выбросил фонтан пыли.

А потом огни погасли.

Сначала Австралия, Индонезия. Потом Азия. Европа держалась дольше — цунами шло через океан.

Последним погас Нью-Йорк.

Мы смотрели на темный шар и молчали.

Хиро плакал. Ли обнимала его за плечи. Чан сидел неподвижно, как статуя. Марк что-то записывал в планшет — наверное, данные наблюдений.

Иван подошел к иллюминатору и прижался лбом к стеклу.

— Простите меня, — сказал он тихо. — Я не успел.

---

Часть вторая. Тишина

Первые месяцы

Первые недели мы спали по три-четыре часа. Пытались наладить связь.

Первые два месяца мы слышали голоса.

— ...прием! Говорит бункер «Урал-1»! Сто двадцать человек, запасов на три года...

— ...подводная лодка «Томск»! Мы подо льдами Арктики, экипаж жив...

— ...станция «Восток». Температура падает, просим помощи...

Мы отвечали. Но наши сигналы не доходили — передатчик на станции был рассчитан на прием, а не на вещание на всю планету. Мы могли только слушать.

Голоса становились тише с каждым днем.

К третьему месяцу — только обрывки.

— ...нас осталось двадцать...

— ...холодно...

К концу первого года эфир затих окончательно.

---

Я сидел в своей каюте и перебирал старые записи. Голос мамы из прошлогоднего сеанса: «Мишенька, ты там тепло одевайся. Я знаю, у вас там климат искусственный, но всё равно...»

Я включал это снова и снова, пока не понял, что начинаю сходить с ума. Тогда я стер.

Хиро перестал смотреть на фотографии Токио. Он просто работал — чинил всё, что ломалось, и никогда не жаловался. Иногда я замечал, что он смотрит в одну точку, но стоит подойти — улыбается и спрашивает, нужна ли помощь.

Марк каждый день сидел у телескопа. Он составлял карту пылевого облака, вычислял скорость оседания, строил графики. «Работа помогает», — сказал он однажды. Но я видел, как он смотрит на заставку с детьми.

Чан чаще обычного уходил в шлюзовую камеру и просто стоял там, глядя на Луну. Я спросил его однажды, что он там делает. «Слушаю тишину, — ответил он. — На Земле такой тишины не бывает. Там всегда что-то шумит — ветер, птицы, люди. А здесь... здесь слышно только себя».

---

День 365. Год

Эльза собрала нас в «Куполе».

— Год прошел, — сказала она. — Связи нет. Скорее всего, мы последние.

— Не может быть, — возразил Иван. — Тысячи людей в бункерах, на подлодках...

— Температура на поверхности упала на тридцать градусов, — тихо сказал Марк. — Солнца не видно. Растения погибли. Даже если кто-то выжил — у них кончилась еда, топливо. Я рассчитал. Шансов почти нет.

— Тогда надо лететь! — Иван встал. — Спасать тех, кто еще жив!

— Куда? — Чан поднял глаза. — Посадочные площадки разрушены. Навигация не работает. Мы сядем вслепую.

— Там наш дом.

— Был.

Спор длился часами. Иван, Анна и Хиро хотели лететь немедленно. Эльза, Чан, Марк и я считали, что надо ждать. Ли молчала.

— Ли, — позвал Иван. — Ты что молчишь?

Она подняла голову. Глаза у нее были красные — она не спала несколько ночей.

— Я думаю о том, что там, внизу, если кто-то выжил, они надеются на нас. Но я также думаю о том, что если мы разобьемся, надежды не будет ни у кого.

Мы договорились: ждем еще год.

Иван не согласился.

---

Часть третья. «Орион»

Три дня спустя

Я проснулся от гула.

Выскочил в коридор, побежал к ангару. Там уже были Эльза, Чан и Марк.

— Они заблокировали дверь, — Эльза была бледна. — Механический стопор. Мы не войдем.

— Иван! — закричал я в микрофон. — Иван, не делай глупостей!

— Прости, Миша, — голос Ивана в наушниках был спокоен. Слишком спокоен. — Мы не можем больше ждать. Там, внизу, может быть, кто-то ждет. Может быть, дети.

— Анна! — Ли подбежала, запыхавшись. — Анна, уговори его!

— Ли, милая, — голос Анны дрогнул. — Мы любим вас. Вы наши братья и сестры. Но там наш дом. Мы должны попробовать.

— Запускаю двигатели, — сказал Иван.

Рев. В иллюминаторе мелькнул свет, и «Орион» оторвался от стыковочного узла.

Мы побежали в «Купол». Марк навел телескоп, Чан включил радар.

— Идут по баллистической траектории. Скорость нормальная. Угол входа... — Чан читал цифры. — Высота сорок километров... тридцать пять...

Сигнал пропал.

Щелчок — и тишина.

— Тридцать... — Чан замолчал.

Мы ждали час. Два. Три.

Ничего.

Через неделю Марк нашел спутниковый снимок. Кратер в районе целины, севернее Казахстана. В центре — обломки, разбросанные на километры. Тормозные двигатели не включились. Посадка вслепую на сорок процентов — это русская рулетка с тремя патронами в барабане.

Я смотрел на снимок и видел другое: Иван учит меня водить ровер. «Миха, ты куда рулишь? Тут кратер!» — он смеется в шлеме. Анна печет лепешки из гидропонной пшеницы. Иван обнимает ее и говорит: «Когда вернемся на Землю, я куплю тебе настоящий хлеб. С хрустящей корочкой».

Их больше нет.

Мы остались вшестером.

Хиро заперся в своей каюте на три дня. Ли не выходила из оранжереи — поливала помидоры и плакала. Чан сидел в шлюзовой и слушал тишину.

Эльза собрала нас через неделю.

— Мы должны жить дальше. Иван и Анна погибли, но они погибли, пытаясь спасти других. Это не должно быть зря.

---

Часть четвертая. Гидропоника и неизбежность

Пятый год

Чан первым заговорил об этом.

Мы сидели в столовой после ужина. Ли чистила фильтры — она всегда чистила фильтры, когда нервничала. Хиро читал старый журнал, Марк возился с телескопом. Эльза пила чай, глядя на фотографию дочери.

— Нам нужно думать о детях, — сказал Чан.

— О каких детях? — не понял Хиро.

— О тех, которые родятся. Нас шестеро. Четверо мужчин и две женщины. Через тридцать лет мы умрем, и человечество исчезнет.

Ли покраснела, отвернулась к фильтрам. Я видел, как напряглись ее плечи.

— Это не романтика, — добавил Чан. — Это биология. Это математика. Мы обязаны.

Эльза поставила чашку.

— Ты предлагаешь распределить женщин, как ресурс?

— Я предлагаю не делать вид, что проблемы не существует. — Чан говорил спокойно, но я заметил, как дрогнули его пальцы. — Я не требую. Я просто говорю: подумайте.

Ли резко обернулась.

— Ты предлагаешь себя? — спросила она с вызовом. — Или кого?

— Я предлагаю обсуждать это цивилизованно.

Спор длился неделю. Решили так: никаких принуждений. Если кто-то захочет создать семью — хорошо. Если нет — не надо.

Первыми сошлись Ли и Чан.

Я не знаю, как это произошло. Просто однажды вечером я зашел в оранжерею и увидел их сидящими рядом среди помидоров. Чан что-то рассказывал — впервые за долгое время. Ли слушала и улыбалась.

— Дядя Миша, — сказала она, заметив меня. — А вы знали, что Чан в детстве жил у рисовых полей? Он рассказывает, как они сажали рис. Прямо как мы тут.

Чан посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — тепло.

---

Часть пятая. Артем

Шестой год

Ли рожала восемь часов.

Мы с Марком и Хиро сидели под дверью медблока и слушали крики. Чан был внутри — Эльза пустила его, сказала, что нужен человек, который будет держать за руку.

Хиро сбежал через два часа. Сказал, что не выдержит, и ушел в свою каюту. Марк сидел бледный, сжимая планшет. Он рисовал какие-то графики, но я видел, что рука дрожит.

— У меня Клара рождалась, — сказал он вдруг. — Я стоял в коридоре и считал вероятность. Рассчитал, что шанс благополучных родов 97,3%. Потом пришла медсестра и сказала, что я идиот.

Я усмехнулся.

— Помогло?

— Нет. Я всё равно боялся.

Когда дверь открылась, Эльза выглядела измотанной, но улыбалась.

— Мальчик. Три восемьсот, здоровый.

Чан вышел следом. У него тряслись руки. Он сел на пол и закрыл лицо ладонями.

— Чан? — я подошел к нему.

— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал, что это так... страшно. И так... — он поднял глаза, и я увидел, что он плачет. — Я думал, я физик. Я думал, я всё могу рассчитать. А это нельзя рассчитать.

— Можно посмотреть? — спросил я.

Ли лежала бледная, мокрая от пота, но улыбалась. На груди у нее лежал сморщенный красный комок.

— Артем, — сказала она. — В честь деда. Он учил меня смотреть на звезды. Когда я была маленькая, мы выходили в поле за домом, и он показывал созвездия. Говорил: «Запомни, девочка, звезды всегда с тобой, даже когда меня не будет».

Я протянул палец, и крошечная рука сжала его с неожиданной силой.

— Здравствуй, Артем, — сказал я. — Добро пожаловать на Луну.

---

Часть шестая. Света

Седьмой год

Эльза родила через год. Ей было пятьдесят три, и мы боялись.

Роды принимала Ли. Чан отправил меня и Хиро в технический отсек — перебирать кабели. «Чтобы не мешали», — сказал он. Но я знал: он сам боялся и хотел, чтобы мы были заняты.

Мы с Хиро сидели среди кабелей и молчали. Потом Хиро вдруг заговорил:

— Моя сестра... она писала, как ждет ребенка. Прислала фото живота. Писала, что будет называть Сакура, если девочка.

— Я помню.

— Я думаю, она не успела родить.

— Мы не знаем.

— Знаю. — Он посмотрел на меня. — Я каждую ночь считаю. Если бы они выжили, ребенок родился бы через месяц после удара. Через два месяца. Через три. Сигналов не было.

Я не нашел что ответить.

Девочка родилась здоровой.

— Света, — сказала Эльза, когда я взял ребенка на руки. — Пусть будет свет. У моей дочери... у моей дочери было второе имя Светлана. Бабушка настояла. Я всегда думала, что это глупое имя, слишком русское для Швеции. А теперь... теперь это всё, что у меня осталось.

Она отвернулась к стене. Я видел, как дрожат ее плечи.

— Красивое имя, — сказал я. — Света. Свет.

---

Часть седьмая. Айгерим

Девятый год

Вторые роды Ли прошли легче. Девочку назвали Айгерим — Чан настоял, это имя его матери.

— Лунная, — перевел он. — Красивая, как луна. Моя мать... она никогда не видела луну такой, как мы. Только с Земли, сквозь облака. Она говорила, что луна — это лицо бога, который смотрит на людей.

— А теперь? — спросила Ли, держа дочку.

— А теперь его дочь родилась на луне. — Чан улыбнулся. Впервые я видел, чтобы он так улыбался. — Мама бы гордилась.

К этому времени старший, Артем, уже бегал по коридорам и помогал мне таскать инструменты. Он был серьезный мальчик, как Чан. Света ходила за ним хвостиком и всё время задавала вопросы: «А почему это? А почему то?» Айгерим только начинала ползать.

Однажды я застал Артема в оранжерее. Он сидел среди помидоров и разговаривал с ними — точь-в-точь как Ли когда-то.

— Что ты делаешь?

— Разговариваю, — сказал он серьезно. — Мама говорит, они любят. И еще я прошу их расти быстрее. Света хочет салат.

---

Часть восьмая. Миша

Одиннадцатый год

Марк и Эльза... Никто не знал, когда это началось. Просто однажды мы заметили, что они сидят рядом чаще, чем нужно. Марк поправляет ей воротник — точь-в-точь как она сама делала годами. Она кладет голову ему на плечо, когда смотрит на Землю.

— Ты знал? — спросил меня Чан однажды.

— Нет. Но это хорошо. Им обоим нужен кто-то.

— А тебе?

Я пожал плечами.

— У меня есть вы все. И есть Цой.

Миша родился в начале одиннадцатого года. Крепкий мальчишка, похожий на отца — такой же лохматый, с такими же внимательными глазами.

Марк назвал его в честь деда.

— Моего отца звали Михаил, — сказал он, глядя на сына. — Он умер, когда я был маленький. Я его почти не помню. Только руки — большие, теплые. И голос: «Не бойся, Марк, я с тобой».

— Теперь ты будешь это говорить, — сказал я.

— Буду.

---

Часть девятая. Уроки

Двенадцатый год

Мы построили школу. Учителями стали все по очереди.

Я учил детей чинить. Показывал, как работает реактор, как паять контакты, как проверять герметизацию.

— Зачем нам это, дядя Миша? — спросил Артем однажды. — Мы же никогда не улетим отсюда.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но если что-то сломается, вы сможете починить. А это главное.

Ли учила их биологии. Они знали про фотосинтез, про круговорот воды, про то, как из крошечного семечка вырастает помидор.

Чан учил физике и математике. «Без этого, — говорил он, — вы не рассчитаете траекторию. А без траектории вы никуда не попадете».

Марк учил астрономии. Он показывал им звезды, рассказывал про созвездия, про то, как ориентироваться по небу.

— Смотрите, — говорил он, — вот Полярная звезда. На Земле по ней находили север. Здесь, на Луне, она тоже есть. Звезды не меняются. Они всегда с вами.

Эльза учила медицине. Как остановить кровь, как сделать укол, как принять роды.

— Это самое важное, — говорила она. — Всё остальное можно починить. Человека — сложнее.

Хиро учил их электрике и еще... готовить. Оказалось, он умел. В детстве помогал матери на кухне.

— Моя мама говорила: «Еда — это любовь, которую можно съесть», — рассказывал он, помешивая суп из гидропонных овощей. — Я тогда не понимал. А теперь понимаю.

---

Часть десятая. Ночь вопросов

Тринадцатый год

Света подошла ко мне после ужина.

— Дядя Миша, можно спросить?

— Конечно.

— А какая она, Земля?

Мы сидели в обсервационном отсеке. Земля висела в иллюминаторе — мутный шар в облаке пыли.

— Я не знаю, какая она сейчас, — сказал я. — А раньше... она была синяя. Очень синяя. И зеленая. Там были леса, поля, города. Там шел дождь. Ты знаешь, что такое дождь?

— Рассказывали. Вода падает с неба.

— Да. И после дождя пахнет мокрой землей и травой. И появляются лужи — такие маленькие озерца, в которых отражается небо.

— А трава? Она мягкая?

— Очень. Можно лечь в траву и смотреть на облака.

Света помолчала.

— А там есть люди?

Я посмотрел на темный шар.

— Не знаю, Света. Может быть, есть. А может быть, мы — последние.

— Тогда зачем мы здесь? Зачем мы вообще?

Я обнял ее за плечи.

— Затем, чтобы задавать такие вопросы. И чтобы отвечать на них, когда подрастут ваши дети.

---

Часть одиннадцатая. Авария

Четырнадцатый год

Хиро долго держался в стороне. Работал, чинил, молчал. Мы думали, он так и останется один.

А потом случилась авария в энергоблоке.

Короткое замыкание, искра, начало пожара. Я бежал по коридору, когда система оповещения завыла на все лады.

Влетел в энергоблок — там уже был Хиро. Он стоял у пульта, и от него шел дым.

— Напряжение! — заорал я. — Отойди!

— Не могу, — сказал он спокойно. — Если сейчас вырубить, сгорит реактор. Я сниму вручную.

— Ты сгоришь!

— Не сгорю. Успею.

Он вырубил питание. Руки у него дымились. Потом он повернулся, сделал шаг и упал.

Я оттащил его в лазарет. Эльза перевязывала ему ладони — кожа слезла лоскутами. Хиро сидел бледный, но улыбался.

— Ты герой, — сказал я.

— Дурак, — поправила Эльза. — Но герой.

После этого Хиро как-то оттаял. Стал чаще сидеть с нами, шутить, возиться с детьми.

— Я думал, — сказал он мне однажды, — если я не буду ни к кому привязываться, будет легче, когда все умрут. А потом понял: если ни к кому не привязываться, зачем тогда жить?

---

Часть двенадцатая. Петя и Катя

Пятнадцатый год

Ли родила в третий раз. Двойню.

Роды были тяжелыми. Эльза потом сказала, что еще немного, и мы бы потеряли и мать, и детей.

Чан сидел под дверью и не плакал. Просто смотрел в одну точку. Я сел рядом.

— Я всё рассчитал, — сказал он тихо. — Вероятность осложнений — двенадцать процентов. Я думал, это мало.

— Чан, ты не можешь рассчитать всё.

— Я физик. Я привык рассчитывать.

— А это не физика.

Петя и Катя выжили. Ли — тоже, хотя после этого уже не могла иметь детей.

— Хватит, — сказала она, глядя на четверых малышей. — Нам и так повезло.

Пете и Кате было по году, когда Артем впервые взял их на руки. Ему было девять.

— Смотри, Света, — сказал он сестре. — Они такие маленькие. И пальчики... смотри, какие пальчики.

— У них все пальцы на месте? — деловито спросила Света.

— Все. Я посчитал.

---

Часть тринадцатая. Марк

Семнадцатый год

Марк чинил телескоп. Простая работа. Он делал это тысячу раз.

Мы сидели в столовой, пили чай. Артем, которому было уже одиннадцать, рассказывал, как они со Светой гоняли на ровере.

— А где Марк? — спросила вдруг Эльза.

— На поверхности, — ответил Чан. — Сказал, на час.

Прошел час. Потом еще полтора.

— Что-то не так, — сказал я.

Надел скафандр, вышел.

Марк лежал у основания телескопа. Неподвижно. Забрало запотело изнутри.

Я перевернул его. Лицо синее. Глаза открыты, смотрят в небо.

— Марк!

Не дышал.

Я оттащил его к шлюзу, затащил внутрь. Пока шла откачка воздуха, я уже знал, что поздно.

Эльза пыталась реанимировать его два часа. Бесполезно.

Остановка сердца. Пятьдесят семь лет.

Мы привязали тело к старому спутнику связи и дали импульс. Спутник ушел по эллиптической орбите, унося Марка с собой.

Миша, его сын, стоял рядом и не плакал. Ему было шесть.

— Он будет там всегда, — сказал я. — Будет облетать Землю и смотреть на нее.

Миша кивнул.

— Папа бы гордился, — сказал он тихо.

— Он гордится. Я знаю.

В ту ночь Эльза сидела в обсерватории и смотрела на пролетающий спутник. Я принес ей чай.

— Он говорил про тебя, — сказала она. — Говорил, что ты научил его быть человеком. Что без тебя он бы сошел с ума в первый год.

— Я ничего особенного не делал.

— Ты был рядом. Это и есть всё.

---

Часть четырнадцатая. Эльза

Двадцать пятый год

Эльза слегла.

Я сидел у ее постели. Она стала прозрачной, тонкой, как бумага. За окном проплывал спутник с Марком — мы уже привыкли к этому зрелищу.

— Миша, — сказала она. — Когда умру... положи меня в крематорий. Пепел — в контейнер, и отправь на Землю. Пусть упадет и сгорит.

— Хорошо.

— И еще. Ты должен отправить детей. Постройте корабль.

— Построим.

— Я знаю. — Она помолчала. — Знаешь, о чем я жалею? Не о том, что не помирилась с дочерью. Хотя об этом тоже. А о том, что мало говорила Марку, как я его люблю. Думала, успею.

— Ты говорила. Он знал.

— Откуда ты знаешь?

— Он мне говорил. Говорил: «Эльза — лучшее, что случилось со мной на этой станции».

Она улыбнулась.

— Врешь, наверное. Но спасибо.

Она умерла через три часа.

Мы сделали, как она просила. Я собрал пепел в герметичный контейнер, припаял маленький двигатель от спутника и запустил в сторону Земли.

Контейнер вошел в атмосферу через два дня. Сгорел яркой вспышкой где-то над Тихим океаном.

— Прощай, командир, — сказал я.

---

Часть пятнадцатая. Разговоры с детьми

Двадцать шестой год

Артем пришел ко мне вечером. Ему было уже двадцать. Высокий, серьезный, совсем как Чан.

— Дядя Миша, можно поговорить?

— Садись.

— Я думаю о Земле. О том, что там, внизу. Мы собираемся лететь. А вдруг там ничего нет? Вдруг мы зря?

Я посмотрел на него. В иллюминаторе висела Земля — всё еще в пыли, но облака уже начинали рассеиваться.

— Помнишь, я рассказывал тебе про дождь?

— Помню.

— Ты хочешь увидеть дождь?

— Хочу.

— Тогда надо лететь.

Он помолчал.

— А если мы разобьемся, как Иван и Анна?

— Тогда вы разобьетесь. Но вы хотя бы попробуете. Иван и Анна погибли, пытаясь спасти других. Если вы останетесь здесь, вы будете в безопасности. Но вы никогда не узнаете, что там.

— А ты?

— А я буду здесь. Смотреть на вас.

---

Часть шестнадцатая. Проект «Ковчег»

Двадцать шестой — двадцать восьмой годы

Мы начали строить корабль через год после смерти Эльзы.

У нас было: три старых ровера, два грузовых контейнера, посадочный модуль «Орион-2» и остатки топлива — около тонны гидразина, собранного по каплям из законсервированных двигателей.

Кабину сделали из двух контейнеров, сваренных вместе. Три на три метра. Шесть кресел. Парашюты — сплели из старых тросов, пропитали термостойкой смолой.

Хиро рассчитал схему входа. Сказал, что шансов пятьдесят на пятьдесят.

— Маловато, — заметил Артем.

— Для посадки вслепую — нормально. — Хиро улыбнулся. Он уже не был тем молчаливым мальчиком. Он стал мужчиной, который чинит миры. — Раньше было сорок процентов. Мы прогрессируем.

И библиотека. Сто титановых пластин с выгравированными знаниями.

— Математика, физика, химия, биология, — перечислял Чан. — Медицина, инженерия, агрономия. Всё, что знаем мы. Всё, что помним.

— А если не смогут прочесть? — спросил Артем.

— Смогут, — сказал я. — Числа и формулы не меняются. А языки... языки можно выучить заново.

Ли добавила в библиотеку семена. Все, что у нас были — помидоры, огурцы, перец, пшеница.

— Это важнее формул, — сказала она. — Без этого они не выживут.

---

Часть семнадцатая. Отбор

Кто полетит — решали долго.

Старшее поколение — я, Чан, Ли, Хиро — не могли. Нам было за шестьдесят. Перегрузки не выдержим.

Остались дети:
Артем — двадцать два.
Света — двадцать один.
Айгерим — девятнадцать.
Миша — семнадцать.
Петя и Катя — тринадцать.

Решили: летят шестеро. Плюс Ли и Хиро. Ли — как биолог, Хиро — как самый крепкий из нас.

Чан спорил. Хотел лететь сам, отправив Ли с детьми.

— Я физик. Я нужен там, чтобы рассчитать всё заново.

— Ты муж, — сказала Ли. — И отец. Ты нужен нам здесь, чтобы мы знали, зачем возвращаться.

Чан замолчал.

Айгерим подошла ко мне за день до старта.

— Дядя Миша, я боюсь.

— Чего?

— Того, что там. И того, что не увижу вас.

Я обнял ее.

— Увидишь. Каждую ночь смотри на Луну — и увидишь.

---

Часть восемнадцатая. Прощание

День старта. Двадцать восьмой год

Мы стояли в шлюзовом отсеке.

Я подошел к Артему.

— Держи.

Он взял сверток, развернул. Герметичный контейнер с лунным грунтом.

— Чтобы помнили, откуда пришли.

Он обнял меня.

— Мы вернемся, дядя Миша.

— Я знаю.

Света плакала, обнимая Чана. Айгерим держалась, но губы дрожали. Миша стоял рядом, смотрел на спутник, в котором летел его отец.

— Папа бы гордился, — сказал он.

— Гордится.

Петя и Катя держались за руки. Им было страшно, но они не плакали. Ли научила их не бояться.

Ли подошла последней.

— Миша...

— Не надо. Ты должна лететь.

— Спасибо тебе. За всё. За то, что был нам отцом.

Я поцеловал ее в щеку.

— Лети. И не оглядывайся.

Хиро пожал мне руку.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

— Вернешься.

Они шагнули в шлюз.

---

Мы следили за ними восемь часов.

— Вход в атмосферу через три минуты, — голос Хиро в динамиках.

— Мы с вами.

Помехи. Шум.

— Торможение штатно! Перегрузка — четыре g! Пять! Шесть!

Тишина.

— Парашюты вышли! Вижу землю!

— Высота пять тысяч! Три! Одна! Есть касание!

Сигнал пропал.

Мы ждали. Час. Два. Пять. Неделю. Месяц.

Тишина.

---

Часть девятнадцатая. Точка опоры

Тридцать третий год

Мы с Чаном остались вдвоем.

Чинили станцию, растили овощи, слушали эфир.

Чан много говорил. Оказывается, все эти годы он молчал не потому, что не умел говорить, а потому, что боялся привыкнуть к нам. А теперь, когда почти все ушли, привыкать было уже не страшно.

— Ты знаешь, — сказал он однажды, — я думал, что математика — это главное. А потом родился Артем, и я понял, что математика — это просто способ описать мир. А жить в нем — это другое.

— Что же это?

— Это когда ты держишь ребенка и понимаешь, что он будет жить после тебя. И ничего важнее нет.

Чан умер во сне на тридцать четвертый год. Сердце.

Я похоронил его по лунному обычаю — привязал к спутнику и отправил на орбиту. Теперь их там двое — Марк и Чан. Облетают Землю вдвоем, как старые друзья.

---

Я остался один.

Мне шестьдесят семь. Я чиню, ращу, слушаю.

Каждое утро я включаю приемник и слушаю шипение. Иногда мне кажется, что я слышу голоса.

Вчера я сидел в оранжерее и разговаривал с помидорами. Как Ли когда-то. Они правда лучше растут, когда с ними говоришь.

---

Сегодня утром сквозь шипение пробился голос. Слабый. Рваный. Детский.

— ...дедушка Миша... если ты слышишь... у меня сын... мы назвали его Михаилом... он будет смотреть на звезды... он будет знать, что там, наверху, его дедушка... у нас поселок... называется «Новый Артем»... библиотека... пластины... мы расшифровали... мама Ли учила читать по ним внуков... папа Хиро построил электростанцию... Света стала врачом, как бабушка Эльза... Айгерим учит детей... Петя и Катя... они поженились... у них будет ребенок... мы все помним... дедушка Миша... мы вас помним...

Сигнал оборвался.

Я бросился настраивать антенну, но больше ничего не поймал. Может, сели батареи. Может, сломалась рация. Может, просто померещилось.

Но я знаю: это был Артем. Я узнал его голос.

---

Эпилог. Пятый угол

Тридцать пятый год

Я сижу в «Куполе» и смотрю на Землю.

Голубой шар с прожилками облаков. Пыль почти осела. Скоро они увидят солнце. Скоро у них будет небо.

Где-то там, внизу, живут мои дети. И внуки. И правнуки.

У Артема сын Михаил. Он будет смотреть на звезды и знать, что там, наверху, его дедушка.

У Светы, наверное, уже свои пациенты. Она училась у Эльзы — значит, будет хорошим врачом.

Айгерим учит детей. Наверное, рассказывает им про Луну, про то, как она здесь родилась.

Петя и Катя... Они поженились. У них будет ребенок. Кровь Чана и Ли, кровь Марка и Эльзы, кровь Хиро — всё смешалось там, внизу, и теперь течет в новых людях.

---

Человек устроен так, что ему нужен горизонт. На Земле горизонт есть всегда. На Луне его нет — ты всегда стоишь в центре идеально круглой чаши.

Но теперь я знаю: горизонт не обязательно видеть. Иногда достаточно знать, что он есть.

Я включаю передатчик. Каждую ночь я посылаю сигнал. Простые слова, которые выучили все дети:

— Я здесь. Я помню. Я жду.

И каждую ночь я смотрю на Землю и вижу маленькую точку света. Там, внизу, может быть, кто-то смотрит на Луну и видит мой свет.

Мой дом.

Их дом.

Точку опоры.